Начальная школа

Русский язык

Литература

История

Биология

География

Математика

Не так давно в школьные и вузовские программы по литературе впервые после многих десятилетий включено немало имен крупнейших художников слова конца 19-начала 20 веков.

Из заслуженного забвения извлекаются произведения многих прозаиков и поэтов и целые литературные течения.

К нам возвращаются имена: Иван Бунин, Иван Шмелев, Борис Зайцев, Валерий Брюсов, Николай Гумилев, Анна Ахматова, Игорь Северянин, Осип Мандельштам.

   Сегодня на уроке мы поговорим о творчестве Осипа Эмильевича Мандельштама. Урок мы проведем в форме устного журнала. Три его странички звучат так:

«Я вернулся в мой город…»

«Меня нет. Я – тень. У меня только право умереть. Меня и жену толкают на самоубийство».

«Немногие для вечности живут»

 

    Эпиграфом к уроку я взяла слова А.Ахматовой:

                                  Когда я называю по привычке

                                  Моих друзей заветных имена,

                                  Всегда на этой странной перекличке

                                  Мне отвечает только тишина.

 

I. «Я вернулся в мой город…» (Петербург Мандельштама)

 

«Я помню глухие годы России – девяностые годы, их медленное оползание… За утренним чаем разговоры о Дрейфусе… туманные споры о какой-то «Крейцеровой сонате»… Керосиновые лампы переделывались на электрические. По петербургским улицам все еще бегали спотыкались донкихотовые коночные клячи. По Гороховой до Александровского сада ходила «каретка»  -  самый древний вид петербургского общественного экипажа; только по Невскому, гремя звонками, носились новые курьерские конки на крупных и сытых коня». (О.Мандельштам, 1925 год)

 

Вы, с квадратными окошками

Невысокие дома, -

Здравствуй, здравствуй, петербургская

Несуровая зима.

 

И торчат, как щуки, ребрами

Незамерзшие катки,

И еще в прихожих слепеньких

Валяются коньки.

 

А давно ли по каналу плыл

С красным обжигом гончар,

Продавал с гранитной лесенки

Добросовестный товар?

 

 Ходят боты, ходят серые

У Гостиного двора,

И сама собой сдирается

С мандаринов кожура;

 

И в мешочке кофий жареный,

Прямо с холоду – домой;

Электрическою мельницей

Смолот мокко золотой.

 

Шоколадные, кирпичные,

Невысокие дома, -

Здравствуй, здравствуй, петербургская

Несуровая зима!

 

   Осип Эмильевич Мандельштам родился 3(15) января 1891 года в Варшаве в семье мелкого коммерсанта. Мандельштамы хотели дать детям настоящее образование, и вскоре семья перебирается в Петербург, в Коломну – старинный район ремесленников и разночинцев, с узкими каналами, торговыми рядами, лавочками, соборами, мостами…

   Мандельштам вспоминал: «Весь массив Петербурга, гранитные и торговые кварталы, все это нежное сердце города, с разливом площадей, с кудрявыми садами, островами памятников, кариатидами Эрмитажа, таинственной Миллионной, где не было никогда прохожих и среди мраморов затесалась всего одна мелочная лавочка, особенно же арку Главного штаба, Сенатскую площадь и голландский Петербург я считал чем-то священным и праздничным…»

    Этот город стал родным для поэта: здесь он вырос, окончил одно из лучших в тогдашней России Тенишевское училище. Затем учился на романо-германском отделении филологического факультета университета.

   В 1909-1910 годах Мандельштам сближается с петербургской литературной средой. В 1909 году О.Мандельштам впервые появляется у Вячеслава Иванова на Таврической. Квартира Иванова помещалась в круглой башенной надстройке. На «Башне» собирались поэты, артисты, художники. Бывали  там Блок, Белый, Сологуб, Кузьмин. На «Башне» Мандельштам впервые встретился с Анной Андреевной Ахматовой.

   «Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки»,  -  писала Ахматова. Дружба этих двух поэтов была едва ли не самым большим подарком судьбы им обоим.

   В августе 1910 года состоялся литературный дебют Мандельштама: в девятом номере «Аполлона» были напечатаны пять его стихотворений. В русской поэзии зазвучал новый голос:

 

На стекла вечности уже легло

Моё дыхание, мое тепло.

 

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

 

Пускай мгновения стекает муть –

Узора милого не зачеркнуть.

 

   В 1911 году оформляется объединение «Цех поэтов». В него вошли Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Лозинский. Зенкевич. «Цех» собирался три раза в месяц. На первом собрании был Блок. На заседании читали и разбирали стихи. Гумилев требовал развернутых выступлений «с придаточными предложениями». По свидетельству Анны Ахматовой, в «Цехе поэтов» Осип Мандельштам  «очень скоро стал первой скрипкой». Ахматова говорила после одного собрания: «Сидят человек десять-двенадцать, читают стихи, то хорошие, то заурядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности, и вдруг будто лебедь взлетает над всеми – читает Осип Эмильевич!»

 

Над желтизной правительственных зданий

Кружилась долго мутная метель,

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель.

 

Зимуют пароходы, На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна – как броненосец в доке –

Россия отдыхает тяжело.

 

А над Невой – посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства крепкая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

 

Тяжка обуза северного сноба –

Онегина старинная тоска;

На площади Сената – вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка…

 

Черпали воду ялики, и чайки

Морские посещали склад пеньки,

Где. Продавая сбитень или сайки,

Лишь оперные бродят мужики.

 

Летит в туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход –

Чудак Евгений – бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

 

   В 1913 году Мандельштам пишет еще одно стихотворение о Петербурге – «Адмиралтейство».

 

В столице северной томился пыльный тополь,

Запутался в листве прозрачный циферблат,

И в темной зелени фрегат или акрополь

Сияет издали, воде и небу брат.

 

Ладья воздушная и мачта-недотрога,

Служа линейкою преемникам Петра,

Он учит: красота – не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.

 

Нам четырех стихий приязненно господство,

Но создал пятую свободный человек.

Не отрицает ли пространство превосходство

Сей целомудренно построенный ковчег?

 

Сердито лепятся капризные Медузы,

Как плуги брошены, ржавеют якоря,

И вот разорваны трех измерений узы,

И открываются всемирные моря.

 

   В художественной жизни Петербурга десятых годов заметным явлением стало литературно-художественное кабаре «Бродячая собака». В нем устраивались концерты, вечера поэзии, импровизированные спектакли, в оформлении которых художники стремились связать зал и сцену.

   Здесь бывали Хлебников, Маяковский, Мейерхольд, Таиров, заходил Вахтангов. Современники так описывали обстановку «Собаки»: «Окон в подвале не было. Две низкие комнаты расписаны яркими пестрыми красками, сбоку буфет. Небольшая сцена, столики, скамьи, камин. Горят цветные фонарики. В подвале душно, накурено, но весело».

   «Цех поэтов» облюбовал подвал с самого возникновения. Уже 13 января 1912 года на вечере, посвященном Бальмонту, выступали Гумилев, Ахматова, Мандельштам.

   Акмеисты любили «Собаку». Там устраивались их поэтические вечера и диспуты, там рождались шутки и экспромты. К «Бродячей собаке» относятся ахматовские строки:

 

Да, я любила их, те сборища ночные, -

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

 

   С «Бродячей собакой» связано возникновение одного из лучших стихотворений Мандельштама. Вот что рассказывала Ахматова: «В январе  1914 Пронин устроил большой вечер «Бродячей собаки» не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества «чужих»(т.е. чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, душно и довольно бестолково. Нам это наконец надоело, и мы (человек 20-30) пошли в «Собаку» на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько человек из зала стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошел Осип: «Как вы стояли, как вы читали» и еще что-то про шаль. Так возникло «Вполоборота, о, печаль…»

 

Вполоборота, о, печаль!

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

 

Зловещий голос – горький хмель –

Души расковывает недра:

Так - негодующая Федра –

Стояла некогда Рашель.

 

   В начале 1916 года в Петроград приезжала Марина Цветаева, На литературном вечере она встретилась с петроградскими поэтами. С Этого «нездешнего» вечера началась ее дружба с Мандельштамом. В своей прозе «История одного посвящения» она рассказывает, как Мандельштам приезжал к ней, и она дарила ему свою любимую Москву:

 

Из рук моих – нерукотворный град

Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

 

   От этих встреч остались замечательные цветаевские строки  «Откуда такая нежность», «Ты запрокидываешь голову», «Никто ничего не отнял»:

 

Никто ничего не отнял –

Мне сладостно, что мы врозь!

Целую вас через сотни

Разъединяющих верст.

 

Я знаю: наш дар -  неравен.

Мой голос впервые – тих.

Что вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!

 

На страшный полет крещу вас:

- Лети, молодой орел!

Ты солнце стерпел, не щурясь, -

Юный ли взгляд мой тяжел?

 

Нежней и бесповоротней

Никто не глядел вам вслед…

Целую вас – через сотни

Разъединяющих лет.

 

   Мандельштам ответил ей стихами «На розвальнях, уложенных соломой». «В разноголосице девического хора», «Не веря воскрешенья чуду».

 

На розвальнях, уложенных соломой,

Едва прикрытые рогожей вековой,

От Воробьевых гор до церковки знакомой

Мы ехали огромною Москвой.

 

А в Угличе играют дети в бабки

И пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам меня везут без шапки,

И теплятся в часовне три свечи.

 

Не три свечи горели, а три встречи –

Одну из них сам Бог благословил,

Четвертой не бывать, а Рим – далече –

И никогда он Рима не любил.

 

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот.

 

Сырая даль от птичьих стай чернела,

И связанные руки затекли,

Царевича везут, немеет страшно тело, -

И рыжую солому подожгли.

 

   Российский корабль неумолимо двигался к октябрю семнадцатого года. С начала века страна жила ожиданием больших перемен. Реальность оказалось суровее всех предположений. Немногие сохранили тогда трезвость взгляда перед лицом грандиозных событий, и только Мандельштам ответил на вызов истории стихами ветхозаветной мощи:

 

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенёт.

Выходишь ты в глухие годы, -

О, солнце, судия. Народ!

 

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Её невыносимый гнёт.

В ком сердце есть, тот должен слышать время,

Как твой корабль ко дну идет.

 

Ну, что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

Скрипучий поворот руля.

Земля плывет. Мужайтесь, мужи.

Как плугом океан деля,

Мы будем помнить и в летейской стуже,

Что десяти небес нам стоила земля.

 

   Сведения о Мандельштаме в первые месяцы после октября 1917 года мы находим у Ахматовой: «Особенно часто я встречалась с Мандельштамом в 1917-18 годах, когда жила на Выборгской. Мандельштам часто заходил за мной, и мы ехали на извозчике по невероятным ухабам революционной зимы, среди знаменитых костров, которые горели чуть ли не до мая, слушая неизвестно  откуда несущуюся ружейную трескотню. Так мы ездили на выступления в Академию художеств, где проходили вечера в пользу раненых и где мы оба несколько раз выступали… К этому времени относятся все обращенные ко мне стихи: «Я не искал в цветущие мгновенья», «Твое чудесное произношенье»; ко мне относится странное, отчасти сбывшееся предсказание…»

 

Кассандре

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре торжественного бденья

Воспоминанья мучат нас.

 

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя;

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

 

Когда-нибудь в  столице щалой

На скифском празднике, на берегу Невы –

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы.

 

Но, если эта жизнь – необходимость бреда

И корабельный лес – высокие дома, -

Я полюбил тебя, безрукая победа

И зачумленная зима.

 

На площади с броневиками

Я вижу человека – он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон.

 

Больная, тихая Кассандра,

Я больше не могу – зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет тому назад сияло всем?

 

   В начале весны 1918 года начинаются скитания Мандельштама по стране: Москва, Киев, Феодосия. После целого ряда приключений, побывав во врангельской тюрьме, Мандельштам осенью 1920 года возвращается в Петроград. Поэт поселился в «Доме искусств», превращенном в общежитие для писателей и художников. Здесь жили Гумилев, Ходасевич, Лозинский, Зощенко.

   «Жили мы в убогой роскоши Дома искусств, - писал Мандельштам, - в Елисеевском доме, что выходит на Невский, Морскую и на Мойку, поэты, художники, ученые, странной семьей, полупомешанные на пайках, одичалые и сонные… Это была суровая и прекрасная зима 20-21 года… Я любил этот Невский, пустой и черный, как бочка, оживляемый только глазастыми автомобилями и редкими, редкими прохожими, взятыми на учет ночной пустыней».

   Недолгие месяцы пребывания Мандельштама в Петрограде в 1920-21 годах оказались на редкость плодотворными. В эту пору им созданы такие жемчужины, как стихи, обращенные к актрисе Александринского театра Ольге Арбениной «Чуть мерцает призрачная сцена», «За то, что я руки твоей не сумел удержать», стихи «Я слово позабыл», «В Петербурге сойдемся снова».

   В феврале 1921 года Мандельштамы уехали в Москву. Жена поэта, Надежда Яковлевна, так объясняла причины отъезда: «В Петербурге двадцатого года Мандельштам свое «мы» не нашел. Круг друзей поредел… Гумилева окружали новые и чужие люди… Старики из религиозно-философского общества тихо вымирали по своим углам…»

   В ближайшие годы он несколько раз бывал в Ленинграде по делам.

   В конце 1930 года Мандельштамы приехали в Ленинград. Остановились у брата поэта, Евгения Эмильевича, на Васильевском острове. Хлопотали о квартире, но в писательской организации было сказано, что в Ленинграде им жить не разрешат. Причин не объясняли, но перемена атмосферы уже чувствовалась во всем. Именно тогда были написаны стихи «Куда как страшно нам с тобой», «Я вернулся в мой город», «Помоги, Господь, эту ночь пережить», «Мы с тобой на кухне посидим». Впервые он оказался чужим в своем городе.

 

Ленинград

 

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

 

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

 

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

 

Петербург! Я еще не хочу умирать:

У тебя телефонов мои номера.

 

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

 

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

 

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

 

***

 

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

 

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

 

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

 

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал.

  

 

II . «Меня нет. Я – тень. У меня только право умереть. Меня и жену толкают на самоубийство».

 

   У Осипа Мандельштама есть стихотворение «Нашедший подкову». О чем думал поэт, когда писал его? О человеческом счастье, которое так хрупко и недолговечно? О поэтическом таланте, которым одарила его природа? Или о том и другом одновременно?

   «Нашедший подкову сдувает с нее пыль и растирает шерстью, пока она не заблестит…»  Нашедший подкову «вешает ее на пороге…»

   У Мандельштама была такая «подкова», был необыкновенной силы поэтический талант, были стихи, которые Анна Ахматова назвала «божественной гармонией», и все же «подкова» не принесла ему счастья. Судьба поэта была трагична.

    Одна за другой захлопывались перед  поэтом двери издательств, пряча глаза, редакторы журналов отказывались печатать его стихи, отворачивались при встрече с ним деятели из Союза писателей, боязливо озираясь, здоровались знакомые, переставали звонить многие собратья по перу.

   В письме к отцу в 1932 году Мандельштам с горечью констатировал: «Каждый шаг мой по-прежнему затруднен, и искусственная изоляция продолжается».

   Сердце поэта предчувствовало беду. В марте 1931 года родилось стихотворение – пророчество. В нем, как в зеркале, отразилась надвигающаяся трагедия:

 

Колют ресницы, в груди прикипела слеза.

Чую без страху, что будет и будет гроза.

Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.

Душно, - и все-таки до смерти хочется жить.

 

С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,

Дико и сонно еще озираясь вокруг,

Так вот бушлатник шершавую песню поет

В час, как полоской заря над острогом встает.

 

    Безработица, полунищенское существование, искусственная изоляция – все это одно за другим обрушилось на поэта. Но Мандельштам не был сломлен, дух его сопротивлялся, протестовал.

   Мандельштам был открытой мишенью для доносчиков. 13 мая 1934 года его арестовали. Анна Ахматова, вспоминая страшное «тринадцатое», писала: «Ордер был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи».

 

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются глазищи

И сияют его голенища.

 

А вокруг его сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, дарит за указом указ –

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз,

Что ни казнь у него, - то малина

И широкая грудь осетина.

 

   Поэт был сослан в Чердынь(на Каме). Приговор – три года ссылки. После хлопот Ахматовой и Пастернака Чердынь заменяется Воронежем. Несмотря на слабое здоровье, после Лубянки, при отсутствии денег и работы Мандельштам сочиняет непрерывно. Об этих стихах Ахматова сказала, что «Мандельштам и в годы воронежской ссылки продолжал писать вещи неизреченной красоты и мощи».

   В это время поэт заканчивал работу над своей «Воронежской тетрадью, ставшей лебединой песней его творчества. Борис Пастернак, которому удалось познакомиться с рукописью, писал Мандельштаму: «Ваша новая книга замечательна… Пусть временная судьба этих вещей Вас не смущает».

   Несмотря на подневольное положение, не ведая, какой новый удар готовит ему грядущее, а может быть, предчувствуя этот удар, поэт изо дня в день вел свой творческий дневник – раздумье, завершая нелегкое многолетнее создание всей своей философско-поэтической системы. О.Мандельштам писал в своем поэтическом завещании:

 

Не кладите же мне, не кладите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце мое разорвите

Вы на синего звона куски!

 

И когда я умру, отслуживши,

Всех живущих прижизненный друг,

Чтоб раздался и шире и выше

Отклик неба во всю мою грудь!

 

   О том, что пришлось вынести опальному поэту, говорит письмо Мандельштама Корнею Чуковскому: «Меня нет. Я – тень. У меня только право умереть. Меня и жену толкают на самоубийство».

   Вскоре после окончания ссылки последовал новый арест. Вспоминая последнюю встречу с Мандельштамом, Анна Ахматова писала: «Беда ходила по пятам за всеми нами. У Мандельштамов не было денег. Жить им было уже совершенно негде. Осип плохо дышал, ловил воздух губами».

    Больного, истощенного физически поэта приговорили к пяти годам заключения.

    Из пересылочного лагеря под Владивостоком в октябре 1938 года долетели до оставшихся на воле последние слова поэта: «Получил 5 лет за контрреволюционную деятельность по решению ОСО. Из Москвы, из Бутырок, этап. Выехал 9 сентября, приехал 12 октября. Здоровье очень слабое. Истощен до крайности, исхудал, неузнаваем почти, но посылать вещи, продукты и деньги– не знаю, есть ли смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей". .. Смерть поэта настигла в пересыльном лагере Вторая Речка под Владивостоком 27 декабря 1938 года...

 

 

III. «Немногие для вечности  живут».

 

   Осип Мандельштам знал, что пишет для будущих поколений, и верил, что будет понят. Могли ли несчастья испугать того, кто сказал: «Немногие для вечности живут»? Он верил в свой талант и предназначение, верил, что, если «рассыпать пшеницу по эфиру», будет отклик, «отклик неба», оживляемый «дыханием всех веков».

   Мандельштам понимал, что выбранный им поэтический путь сложен, что, подобно поэзии Тютчева, его стихи могут быть не поняты современниками. В статье «О собеседнике» он писал: «Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналом с Марсом – задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту».

    О сложности поэзии Мандельштама писал в свое время Эйхенбаум: «Мандельштам, столь уверенно и твердо идущий своим путем, недоступен сейчас гораздо более , чем Маяковский, к которому привыкли, которого начинают ценить в самых широких кругах».

   Когда-то Осип Эмильевич писал, что стихи Ф.И.Тютчева подобны «альпийским вечным снегам», которые долгое время были недосягаемы. Но изменился читатель – и Тютчев стал открывать тайники своей поэзии. «Тают, тают тютчевские снега, через полвека Тютчев спускается к нашим домам…»

    Этими словами Мандельштама можно было бы сказать и о его поэзии. Но если «тютчевские снега» - следствие сложности, философичности, то «снега» Мандельштама – в первую очередь следствие «сталинской стужи», а потом уже всего остального.

   Стихи О.Мандельштама пришли, наконец, к читателю. Русская литература дождалась возвращения еще одного Поэта.

 

Люблю под сводами седыя тишины

Молебнов, панихид блужданье

И трогательный чин – ему же все должны, -

У Исаака отпеванье.

 

Люблю священника неторопливый шаг,

Широкий вынос плащаницы

И в ветхом неводе Генисаретский мрак

Великопостныя седмицы.

 

Соборы вечные Софии и Петра,

Амбары воздуха и света,

Зернохранилища вселенского добра

И риги Нового Завета.

 

Не к вам влечется дух в годины тяжких бед,

Сюда влачится по ступеням

Широкопасмурным несчастья волчий след

Ему ж вовеки не изменим:

Зане свободен раб, преодолевший страх,
И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах в глубоких закромах
Зерно глубокой, полной веры.

   Мандельштам сравнивал поэзию с письмом, брошенным в бутылке в океан. Более полувека шла эта посылка через толщу времени, и сегодня его поэзия прорастает в нашей культуре возрождающимся духом гуманизма.

 

 

Поиск

Поделиться:

Физика

Химия

Методсовет